Скачать, zip-doc 40 kb

ПАМЯТЬ СТАРОГО РЮКЗАКА

Этюды

Геология, наряду с медициной и богословием, относится к категории точных наук!
Э. Саенко.

Этюд седьмой

ОПЕРАЦИЯ "ФИЛЬМ"

Два элемента наиболее часто встречаются во вселенной, - водород и глупость.
Франк Заппа.

Глупость бесподобна в собственном соку.
Г. Гришин.

В ту самую зиму, когда Бекаев убыл в отпуск, Еж получил письмо. Прочитав его, он заметался по палатке в поисках шапки, которая висела на самом видном месте - на гвозде у двери, не нашел ее, набросил на плечи полушубок Германа, и бросился на поиски Карцева, которого нашел в химлаборатории. Увидев Ежа, Борис тоже бросился за своей шапкой, впопыхах надел ее задом наперед, и только потом заинтересовался:

- Куда бежим?

Девушки - лаборантки прыснули в фартуки. Еж, влетевший в теплую комнату с мороза, ничего не видел, запотели очки. Остановленный вопросом Бориса, он, как застоявшийся конь, загарцевал на месте, сдернул очки, подслеповато прищурился.

- А зачем бежать? Куда?

- Уф, - Борис продемонстрировал облегчение человека, вывернувшегося из-под колес МАЗа, упал на стул и начал обмахиваться шапкой. - С тобой, Еж, не жизнь, а сплошное благоу'ханье! С ударением, сам понимаешь, на у. Значит, ковра-самолета с паровым двигателем над нами не появлялось?

Еж протер очки, надел их куда положено, поздоровался с девчатами, взял из рук Бориса его шапку и натянул ему на голову.

- Ковров нет. Есть два дирижабля. Тащат на буксире ТУ-104. Пойдем, надо будет посмотреть, чтобы они с дороги не сбились.

- Понятно, - Борис поднялся со стула. - На сегодня закончили, девоньки, завтра продолжим.

На улице посвистывал ветерок, мела поземка. Заслоняясь от ветра воротом полушубка, Борис, на этот раз уже серьезно, поинтересовался:

- Что же все-таки случилось? Куда мы направляемся?

- Дело есть, Борис. Пойдем в палатку, расскажу.

Борис взглянул на часы, и запротестовал:

- Нечего там делать. Рабочий день кончился, надо о здоровье позаботиться. Пошли в столовку, перекусим, а то с твоим делом можно и без ужина остаться. Тем более что по моим данным там сегодня меню для вас, крокодилов - сосиски и пиво. Не возражаешь?

- Годится.

В столовой они взяли двойную порцию сосисок и пива на каждого. На пиво налегал, в основном, Борис. В темпе расправившись с первой порцией, он заметил нетерпение Ежа, и сжалился.

- Давай, излагай между делом.

Еж, как всегда перед изложением существенного вопроса, отполировал очки, и огорошил:

- В экспедицию мне надо срочно смотаться на недельку.

Борис долил в свой стакан пива, поставил бутылку на стол.

- Что за спешка?

- Саша Танеев прислал письмо. Послезавтра он туда приезжает. Хотел бы его увидеть. И уговорить в нашу партию. Он на Таймыре работал. Писал, что хочет перебраться в районы, где лягушки начинают квакать хотя бы на месяц раньше. У него там в полярную ночь видения начинаются.

- Какие?

- Божественные, естественно. Что он лягушачий бог, и сидит в теплом тропическом болоте. Кругом лягушичихи молодые, а он им рассказывает о полчищах жирных северных комаров и агитирует переезжать на Таймыр.

- А кто он такой?

- Мой друг, вместе поступали в институт и учились. Геофизик и штурман дальнего плавания.

От неожиданности Борис сделал большой глоток, поперхнулся и закашлялся. Отдышавшись, сквозь слезы произнес:

- Ты бы хоть предупреждал, когда замахиваешься. Так надолго и инвалидом стать.

- Что тут такого?

- Ничего себе. У меня почему-то нет друга штурмана - геофизика дальнего плавания со знанием лягушачьего языка. Черт те что, и с боку бантик! Излагай по порядку.

Еж стал излагать Борису историю, которая уже нашла свое отображение во втором нашем этюде "Кэп меняет профессию". В изложении Ежа эта история выглядела, конечно, много короче и без дополнительных пояснений, тем более что Карцеву пояснений не требовалось, сам в свое время обитал в стенах того же института. Борис налегал на сосиски, и изредка уточнял:

- Щорса, случайно, не 144?

- Не помню.

- А надо бы. Все незабываемые впечатления лучите записывать, чтобы не забыть. Куда теперь прикажешь памятную гранитную доску привинчивать?

- А почему тебя интересует 144?

- Потому что я обитал на этой улице в доме 144, на сеновале. Правда, пораньше года на три, но обстановка знакомая, слезу вышибает. Продолжай.

- Собственно, я уже закончил.

- Понятно, - Борис расправился с сосисками и задумчиво потягивал пиво. - Ничего путного я от тебя и не услышал. Исключая пожелание, высказанное между строк, как можно быстрее отправить тебя в экспедицию. Можно, конечно, и сейчас, только не советую: ночь на дворе, снежок, опять же - собаки воют нечеловеческими голосами. Советую подождать, до послезавтра.

- Что изменится?

- Во-первых, завтра с утра по радиостанциям третьей программы молодежные пляски, не советую пропускать. Во-вторых, послезавтра прибывает самолет с мешком денег, тебе они тоже не помешают. Особенно при встрече со старыми друзьями. Назад он загрузит ящики с контрольными образцами руды, которые ты должен будешь сдать на анализ на базу. Доходит?

- Понял, Борис, спасибо.

Вечером Борис заглянул в палатку Ежа. На лежанке с книгой в руках блаженствовал Герман Гришин. Еж подбрасывал дровишки в малиновую "буржуйку". В палатке, утепленной двойным слоем войлочной кошмы, было жарко.

Борис разделся, и устроился рядом с Германом.

- Чем собираетесь заняться?

Герман отложил книгу, поудобнее облокотился на две подушки.

- Еж опять опыты собирается ставить.

- Какие?

- Мерить температуру тающего льда.

- И только то?

- Я ему тоже толкую, что нет ничего проще. Налил в стакан горячего чаю, положил туда лед, начнет таять, только успевай замерять.

- Ну а он?

- Ну а он говорит, - перестань читать вслух. От этого чтения, - говорит, - температура повышается, и у него, и в стакане.

Борис взял книгу.

- Андре Моруа. Жорж Санд. Не выносит, значит.

- Икать начинает. Говорит, что без справки о шизофрении с эротическим уклоном такие книжки читать нельзя.

- Надо будет попросить нашу медсестричку, чтобы она ему такую справку выдала.

- Хватить болтать, уши вянут, - Еж разливал чай. – Займитесь-ка лучше делом.

- Одно другому не помешает, - Борис взял свою кружку. - Кстати, Герман, что этот боровичок намылился в баню съездить, ты уже знаешь?

- Успел доложить, - Герман поднялся и тоже пристроился к столику. – Еж, не налегай на масло, это вредно. Например, у венцев, в Австрии значат, полбуханки хлеба с ведром чая не в моде. Чашка кофе, бутерброд, масло просвечивает. Потому венские девушки тонкие и стройные.

- Тоже просвечивают?

- Вот и поговори с таким. Ты ему - нужный совет в нужный момент. А он тебе вместо благодарности какой-нибудь вариант умеренной гадости. Как жить?

Борис не стал отвечать на заданный ему вопрос, а задумчиво, не отрывая глаз от кружки, спросил:

- Как думаешь, Герман, можно его отпускать одного?

Герман внимательно посмотрел на Бориса, и подытожил свое впечатление:

- Ни в коем случае! Он же на ближайшем перекрестке перепугает милиционера своим ангельским поведением и получит пятнадцать суток. За симуляцию.

- Я тоже так думаю, - Борис поставил кружку на стол. – Решено. Ты, Герман, едешь вместе с ним. Точнее - летишь. Идет?

- Безусловно.

Еж спокойно уминал свою вечернюю порцию хлеба с маслом, и ждал продолжения. Герман снова вернулся на раскладушку. Борис помолчал, наблюдая за трудовой деятельностью Ежа, потом закончил:

- Лев на тачке вернулся.

В переводе на нормальный язык это означало, что в партию приехал Русаков, начальник партии, недели две назад вызванный в экспедицию. Вернулся на вездеходе.

Лев Георгиевич вернулся из Колымских лагерей в пятьдесят шестом. Как он рассказывал, первый раз его посадили на два года еще студентом горного института, в Петрограде в 24-году. З а буржуазный вид: взял в ломбарде на день манишку, галстук и шляпу, шел на свадьбу к другу. Взяли прямо на улице.

Второй раз посадили в тридцатых годах. . Он работал Главным геологом экспедиции. Поехал в Америку на конференцию, а заодно получить и доставить новое оборудование. Получил и доставил. Сделал доклад об американской технике и ее преимуществах. После доклада сидел три года .

Третий раз посадили после войны. За что, не сказали. Приехали, взяли, посадили . Скомплектовали группу геологов. Начальник зоны поставил задачу: Стране нужна сталь. Нужно найти хорошее месторождение железа. Вот здесь, - и он ткнул пальцем в карту. - Близко к железной дороге, уголь рядом. Не найдете, получите еще, и на Колыму. Пришлось найти. Там, куда он ткнул пальцем. В этом и сила Советской власти, - говорил потом начальник. – Она умеет ставить задачи, и умеет заставлять их выполнять даже вас, интеллигентов, потенциальных врагов народа.

Герман поторопил Бориса:

- И что же хорошего привез Лев?

- На базе ЭВМ для интерпретации пущена полным ходом. В следующем сезоне нам выделен канал связи. Надо получить оборудование и освоить. Даем вашему отряду.

Герман свистнул.

- Приятная неприятность. Добрые люди в жаркий день мороженным не бросаются.

- Лев говорит, работает, как зверь. Им демонстрировали.

- А наш отряд, значит, первым.

- У вас всегда прорва материалов на обработку. И, кроме того - Еж!

- Это точно, Еж в наличии. Как думаешь, Еж, справимся?

Еж не спеша закончил кружку, потом отозвался:

- Сделаем.

Герман кивнул Борису на Ежа:

- Видал! Что ни слово, то полтинник. И какое же нам задание?

- В экспедиции собирают курсы. По обмену опытом, по освоению и использованию новой техники. На курсы Вас и направляю. Заодно получите аппаратуру.

- Понятно, - Герман почесал затылок. - Кстати, Еж, твой Капитан этим делом не занимался?

- Наверно нет. Но он тоже может.

Борис подтвердил:

- Это непременно. Если вместо штурмана получился геофизик, такой человек все должен уметь. Одно только мне непонятно в этой истории.

Еж заинтересовался:

- Что именно?

- Герои морей обычно пользуются успехом у женщин, и не пренебрегают их светским обществом.

- Вот именно, не пренебрегают, - подтвердил Герман. - Свидетельствую, как коренной житель Гавани на Васильевском острове.

- Учиться вместе с таким человеком, даже больше, быть его другом, - продолжал Борис, - и остаться в том виде, в котором мы сейчас тебя имеем? Не наблюдаю логики. Или может быть в сухопутных плаваньях он предпочитал обходиться без друзей?

- Вот именно, - снова подтвердил Герман. - Я тоже интересуюсь, где логика? У нас в доме, на Васильевским острове, однажды появился молодой штурман. Так его соседка, вполне приличная мадам, немедленно предложила ему свои сорок с небольшим лет в качестве бесплатного приложения к двуспальной кровати и трехкомнатной квартире. А штурман даже не обрадовался.

Еж не принял шуток, и ответил серьезно:

- Друзей у Сани было много, и девушек тоже, в смысле друзей, а по настоящему он любил только одну.

- Все, - Борис вздохнул. - Как только наш Еж перешел к девушкам, так понимать его без переводчика стало невозможно. Проще нельзя?

- Проще не получится, - ответил Еж. - Восьмое марта там, Новый год, мы тоже с Саней в институте на вечерах проводили. И с ребятами в кампаниях у девчат бывали. Только Саня быстро уходил, танцевать не любил, любезничать тоже. Он потом мне все рассказал. Еще в "мореходке", в Одессе, он познакомился с девушкой, Наташей. Дочь капитана какого-то судна. Когда надо было идти к ее отцу и все ему рассказать, Саня струсил. Тем более что через пару дней они уходили в учебное плаванье. Подумал, что к осени все образуется.

- Что образуется? - Спросил Борис.

- Как что. Ей восемнадцать, только школу закончила, в институт собирается. Он курсант, еще на четвертом курсе, и уже ребенок.

- Ого! - присвистнул Герман. – Тут бы и я перепугался.

- Вот и Саня тоже. Не смог, говорит, в своей форменке перед капитаном появиться, и все ему выложить. А когда из плаванья вернулся, она его знать уже не хотела.

- А ребенок? - спросил Герман.

- Ребенок появился. Но это ничего не изменило, она так решила. Саня для нее больше не существовал.

- Решительная особа, - отметил Борис.

- Не знаю, не видел. Но Саня говорил, что решительности у нее хватало на их двоих. Саня бросился к ее отцу, но тот ответил еще короче: если Вас не знает моя дочь, я не хочу знать тем более.

- Коротко, но ясно, - констатировал Герман. - А дальше?

- Пробовал писать, не отвечает. Поджидал на улице, проходила как мимо пустого места. После "мореходки" плавал, посылал Игорьку игрушки, имя узнал у соседей. Возвращала назад. Потом сальто с мачты. Мог остаться в Одессе, не захотел, решил уехать. На третьем курсе не выдержал. Мы на практике работали с ним. На гравиразведке, оконтуривали большую залежь хромитов. Он получил из Одессы письмо от дружков, что Наташа собирается замуж. Полетел.

Еж замолчал. Герман и Борис тоже молчали, и ждали продолжения. Сильные чувства всегда внушают уважение. Еж поставил чайник на "буржуйку", подбросил дров, и продолжил:

- Мы тогда работали вчетвером, три оператора и один рабочий. Саня улетел. Смену его разделили, работали по двенадцать часов в сутки. Потом второй оператор, тоже студент, уехал. Я остался один. Работал, сколько мог. Вернулся Саня в сентябре в полной прострации, в институт не хотел возвращаться. Я его заставил вкалывать по двенадцать часов в сутки. Саня отошел. О муже Наташи сказал, что парень стоящий. Он его встретил и все рассказал. А тому удалось убедить Наташу, что если "дядя" Саня раз в год будет присылать Игорю какой-нибудь подарок, и видеть его, то в этом криминала нет.

Еж снова замолчал, и занялся заваркой. Борис спросил:

- А дальше?

- Все. Получили по выговору за опоздание на занятия. Грозились снять со стипендии, но обошлось. Кончили институт, разъехались. Раз в год Саня в Одессу летает.

- Понятно, - Борис поднялся и начал одеваться. - Отдыхайте, я пошел. Встречаемся завтра с утра, Лев даст разъяснения, что к чему. Привет!

Самолет тянул над заснеженной равниной уже четвертой час. От заиндевелых стенок салона грузового Ан-2 тянуло холодом, а когда Борис или Герман вставали со складных стульев размять ноги, Ежу явственно слышалось, как скрипят на морозе кости.

База экспедиции стояла на окраине небольшого степного поселка, который и вырос в поселок из обычного железнодорожного разъезда после основания экспедиции. Смахнув винтами снежок с невысоких сосенок, самолет тяжело ухнул на поляну и заскрипел широкими лыжами, выруливая к небольшой сторожке на краю, где притулились еще три таких же Ана. Один из пилотов отвалил на себя дверь и направился в хвост самолета за лесенкой. Еж сунулся вперед, но Герман придержал его:

- Не дергайся. С такого холода колени можно сломать, это тебе не межконтинентальный лайнер, ни бара, ни врача.

Еж беззлобно огрызнулся. У домика он уже заметил высокую фигуру в дубленке и шикарной папахе, и не сомневался, что это Саня, которому еще вчера дал радиограмму. Там же стоял Газ-69.

Знакомясь с Танеевым, Герман переглянулся с Ежом, но промолчал. После рассказа Ежа он ожидал увидеть исхудалое лицо, с печатью тайной скорби на челе, а перед ними стоял и смеялся жизнерадостный здоровяк, при полном параде, румяный и широкоплечий. Стоял, смеялся, и сверкал золотой фиксой.

- Едем, - Саня широким жестом пригласил в газик, как будто здесь стоял, по меньшей мере, роллс-ройс. - Комната готова, тетя Маша ведет наблюдение из окна.

- А кто это, тетя Маша? - Спросил Герман.

- Дежурная по этажу в вашей гостинице?

- Так у нас уже появилась гостиница!

- И даже, скажу я Вам, совсем неплохая. Не "Гранд-отель", но тоже впечатляет, особенно сервис.

- А зачем нам комната в гостинице? – засомневался Герман. – У меня есть комната в семейном общежитии, а Еж вообще процветает в отдельном доме на постое у бабки Фени, которая в нем души не чает.

- Комната нужна для вечерних конференций, – пояснил Саня, - после которых не имеет смысла разыскивать семейное общежитие, а тем более какую-то бабку. Сервис в любое время суток тоже имеет значение. Гостиница ваша почти пустая, мне с большим удовольствием разрешили снять номер на троих. В нем очень даже уютно, особенно вечером.

- Проверим, - они забросили рюкзаки в Газик. – Но мне сначала на мою фатеру. Переодеться и привести себя в приличный вид перед встречей с тетей Машей.

- Но Ежа я не отдам. Будет жить у меня. К вечеру, часам к шести, ждем. Гостиница прямо напротив управления вашей экспедиции.

- Да будет так, - и они полезли в машину.

Сервис в гостинице действительно оказался на высоте. Тетя Маша, миловидная женщина не старше сорока лет, совмещавшая все мыслимые должности в этом новоиспеченном заведении экспедиции (два этажа, на первом кафе, парикмахерская, почта и химчистка, а на втором комнаты для гостей), встретила Германа в холле второго этажа и проводила по чистому коридору, застеленному ковровой дорожкой, до номера Сани. В коридоре было тепло, за полуоткрытой дверью соседнего номера слышались возгласы любителей преферанса.

- Несознательные личности ваши соседи, - заметил Герман Сане, открывшему дверь. - В карты рубятся, вместо того, чтобы бороться за мир!

- Каждому свое время, - Саня распахнул дверь, - и место. Наше здесь.

Герман вошел в комнату и ахнул.

- Вот это апартаменты! Это точно, раньше утра отсюда не выбраться.

Комната была просторная, чистая и уютная, с широким окном, задернутым голубыми портерами. Три деревянных кровати с тумбочками у стен, мягкие кресла. В центре комнаты стоял стол, и он не был пустым. Белоснежная скатерть, три прибора, перспектива из закусок со "Столичной" в главе. А рядом столик на колесиках с судками и соусниками, закрытыми блестящими никелированными крышками.

- Что это? Телесон? - Герман протянул руку Ежу. - Пожми мою мужественную руку, верный товарищ, а я пожму твою. Апостол Петр открывает нам двери рая.

- Не апостол Петр, - смеясь, пояснил Саня, - а тетя Маша и повар из столовой под нами дядя Гриша.

- Саня, - Герман стягивал полушубок, - я оживаю. Я начинаю любить тетю Машу и боготворить дядю Гришу. И еще я считаю, что штурман - геофизик Саня Танеев просто необходим нашей партии!

У мужиков - холостяков, даже если они уже давненько окончили институт, и успели приобрети на своей трудовой стезе звания начальников, важности и осанистости, сопутствующих таким званиям, как правило, не прибавляется, особенно в геологоразведке. Играет ли здесь роль поголовное отсутствие галстуков в полевых партиях, до сих пор не вошедших там в моду по неизвестным причинам, неизвестно. Может быть, имеет значение и такое немаловажное обстоятельство, что даже к командирской палатке трудно сконструировать соответствующую дверь для подавления психики подчиненных и поднятия собственного авторитета. А перед брезентовой дверью, сами понимаете, появление столика секретарши с рацией вместо телефона никаких эмоций, кроме здорового веселья, вызывать не может. Герман, например, утверждал, что ему на приобретение важности и осанистости нахватает накладных расходов, а на положенные по нормативам даже повара приходится держать нелегально, бумажным оператором.

Как бы то ни было, в новоявленной экспедиционной гостинице наша бригада попала в дружную семью холостяков, улизнувших на время, естественно по неотложным делам, от своих повседневных забот в других экспедициях, и спешивших с чувством использовать столь редкий случай. Через день-два после приезда любому новому постояльцу уже было известно, в какой комнате имеется в избытке крем для чистки штиблет, а в какой вчера закуплена партия моднейших галстуков в комплекте с платочками в нагрудные карманы. Последнее было немаловажно, так как хотя в партиях галстуки были и не в моде, но в экспедициях функционировали свои дома культуры, с буфетом и танцами, куда в горняцких касках вход не рекомендовался. А холостяк, даже убежденный и в ранге начальника, холостяк только по паспорту и по безбожному трепу. И если ему не больше сорока, то в компании таких же остряков-самоучек он немедленно вспоминает свой студенческий быт, и начинает наглаживать брюки.

По утрам весь второй этаж гостиницы, прополоскав глаза от полуночного обсуждения мировых проблем, отправлялся на службу - проталкивать в экспедиции заказы своих Главных геологов, старших геофизиков, завхозов и ремонтеров. В десять собирались "повышать квалификацию", так как большинство прибыло по тому же вызову, что и Еж с Германом. Танеев, незамедлительно оформленный геофизиком партии, тоже был приобщен к курсам, и вместе с Германом и Ежом усердно осваивал методы кодирования и обработки полевых материалов, а заодно и аппаратуру связи. Вечером все чистили штиблеты и отправлялись в дом культуры. Там в кафе Саня закрепил за своей комнатой постоянный столик.

Хотя поселок после появления экспедиции значительно разросся, нравы здесь царили вполне патриархальнее - все знали друг друга, а тем более Германа Гришина. Именно популярности Германа наша тройка оказалась обязанной своим новым знакомством, а экспедиция - новым происшествием, порадовавшем любителей веселого настроения.

Как-то вечером к столику, где Герман с Саней наслаждались прохладным рислингом, а Еж налегал на бифштекс с яйцом, подошел начинающий полнеть брюнет, на вид тоже не старше сорока лет, в позолоченных элегантных очках, с чисто выбритым и хорошо ухоженным лицом, и с запахом одеколона "Красная Москва". Волосы еще свои, но уже редковаты, лысинка на темени тщательно укрыта, костюм серый, с искоркой, сшит по фигуре. Вежливо попросив разрежения присесть к столику и получив его от Германа кивком головы, брюнет представился Владимиром Семеновичем Конфеткиным. Герман не менее вежливо представил присутствующих, а потом заметил:

- Фамилия у Вас, Владимир Семенович, весьма оригинальная.

- У меня есть и вторая фамилия. По псевдониму – Думский.

Саня сделал большой глоток, едва не задохнувшись, а Герман, напротив, поставил свой фужер на стол, и рассматривая его содержимое, веско произнес:

- Нехорошо это, Владимир Семенович, от семьи скрываться. Не одобряю.

Владимир Семенович элегантно поправил галстук, отличный цветастый галстук, вроде таблицы для обличения дальтоников и протер очки.

- Причем же здесь семья? - И еще раз поправил галстук.

- А зачем же Вам псевдоним, Владимир Семенович?

- Рассказы у меня под этим псевдонимом есть, очерки. Может, читали?

- Сатирические?

- Нет, я не сатирик. Хотя сатирические моменты моим произведениям не чужды. В частных случаях.

- Тогда тем более не понятно. Советский писатель не должен стесняться своей настоящей фамилии.

Саня молча наблюдал Германа "в деле". Еж, не отвлекаясь от бифштекса, сопровождал каждый вопрос Германа молчаливой гримасой занятого делом человека, но, тем не менее, тоже интересующегося – "почему?", а каждый ответ Конфеткина - молчаливой гримасой в адрес Германа - "резонно!".

- Видите ли, Герман Иванович, моя настоящая фамилия, как бы сказать, не мужественно звучит. Наблюдается некоторый диссонанс между содержанием произведений, с героико - философским уклоном, и фамилией.

Герман прищелкнул языком, как бы попробовав ответ на вкус, согласился.

- Возможно... Революция и Конфеткин. Первая пятилетка и Конфеткин? Байкало-амурская магистраль, и Конфеткин! Действительно, если подходить к вопросу с точки зрения Гармонии с большой буквы, как нам завещали наши великие предки Пушкин А.С. и Чехов А.П., то диссонанс наблюдается. Вот для сатирических произведений Ваша фамилия подходит, вне всякого сомнения.

- Это не мое амплуа, Герман Иванович. Не нахожу объектов для настоящей сатиры. Ведь в целом у нас не так уж много фактов, требующих сатирического освещения. Не так ли?

Герман ухватился за свой фужер, и в его глазах засветились черные огоньки, по которым Саня понял, что сатирическое освещение будет, и что объектом его быть не кому иному, как Конфеткину. Однако Герман притушил свои зловещие огоньки. Дичь была слишком крупной, чтобы открывать немедленную охоту, и продолжил разведку.

- В принципе, я с Вами согласен. Однако, если можно, один нескромный вопрос. Как это Вас, Владимир Семенович, угораздило в литературу податься?

Владимир Семенович скромно улыбнулся.

- Призвание. Правда, пока я работаю в Вашем Доме культуры художественным руководителем драмкружка. Так сказать, зарабатываю на хлеб насущный. В литературном мире, Герман Иванович, в наше время нужен не только талант. На все таланты бумаги не хватит. Я, например, многим обязан большому другу нашей семьи, фронтовому товарищу отца, а няне редактору литературного журнала. А разве Вы не одобряете литературную деятельность, Герман Иванович?

- Не одобряю, - Герман убежденно и решительно замотал головой. - Сам пробовал. Ничего не получилось, только пот прошиб.

У Владимира Семеновича от сочувствия заблестели глаза.

- Что же Вы писали, Герман Иванович, если не секрет?

- Какой тут секрет. Письмо писал, любимой девушке. Пока писал, она замуж вышла. С тех пор сам не пишу, и другим не советую.

- Герман Иванович! - Конфеткин от сочувствия даже заалелся. - Кто же девушкам письма в прозе пишет? Надо было стихами, или на крайний случай поэмой дать знать о своих намерениях.

Герман выпучил глаза и начал их протирать. Действительность начинала превосходить все его ожидания, и даже он оказался к ней неподготовленным. Саня усердно растирал переносицу. Еж запихнул себе большой кусок бифштекса и склонился над столом, роняя от напряжения в тарелку крупные слезы. Герман закашлялся, вскочил из-за стола и ринулся к выходу. Конфеткин забеспокоился:

- Что это с Германом Ивановичем?

Еж прожевал бифштекс, протер платочком глаза, и успокоил Конфеткина:

- Ух, и горчичка попалась, давно такой не встречал. Вы ему, Владимир Семенович, рану разбередили. Теперь убиваться будет целую неделю. Еще стихи зачнет писать. Не дай бог, и до поэм доберется, а кто же зачеты на курсах сдавать будет?

- Что же Вы, меня не предупредили? - Конфеткин сочувственно закивал головой. - Надо пойти разыскать, успокоить.

После его ухода впечатление подытожил Еж:

- Гигант. Таким стать нельзя, таким надо родиться! Быстро сматываемся, пока он не вернулся. К беседам с гигантами надо готовиться.

На разработку операции "Фильм" Герман потратил три вечера при активной помощи остальных, однако с Конфеткиным общался только сам, не будучи уверен, что они могут выдержать такую нагрузку на нервную систему.

История появления Конфеткина в клубе была обычной. Деньги на культмассовую работу в экспедиции горят каждый год, приличные худруки не держатся долго. Пригласил его на работу новый директор Дома культуры, по информации Германа - музейный экспонат гораздо большей ценности, чем сам Конфеткин. Надо отдать должное обоим, что денег даром они не получали. Прошло не так много времени после их появления, и разные хоры, ансамбли и танцевальные кружки распределили между собой все комнаты клуба. Правда, во всех кружках 95% состава, а то и больше, были девушки и старушки, что не сдерживало развитие хоров и ансамблей, но отрицательно сказывалось на драмкружке. Женщины, как известно, хотя и умеют носить брюки, однако предпочитают обходиться без бороды и усов, даже на сцене. Все же испанские гранды (Конфеткин оказался ценителем испанского репертуара) без усов выглядят несколько тускловато.

Перед заключительным актом операции Герман провел последний инструктаж, внимательно осмотрел внешний вид своей "творческой бригады" и остался доволен. С Конфеткиным бригада встретилась у кабинета директора. Горячо пожав всем руки, Конфеткин сообщил, что он договорился с Семен Семеновичем о встрече по "важному вопросу, и что в успехе он уверен. Бригада тоже подтвердила свою уверенность, и двинулась вперед.

Конфеткин деликатно постучал в директорскую дверь и приоткрыл ее.

- К вам можно, Семен Семенович?

Семен Семенович, внушительный мужчина за пятьдесят лет с могучей и багровой шеей, которую он поминутно вытирал клетчатым платком, в комнате было довольно жарко, отложил в сторону внушительную сувенирную ручку, и пробасил:

- Это Вы, Владимир Семенович? Входите. Я тут заработался, пора отдохнуть немного.

Конфеткин сделал приглашающий жест остальным и провел их в кабинет. Могучий, под стать директору, двухтумбовый канцелярский полированный стол занимал половину кабинета. На другой половине стояло несколько старомодных кожаных кресел, в которых и разместились. Конфеткин устроился поближе к столу. Напротив него с большим черным портфелем на коленях занял место Еж.

Директор подождал, пока все утрамбуются в креслах, и обратился к Конфеткину:

- Какое у Вас ко мне дело, Владимир Семенович?

- Небольшое, Семен Семенович, если у Вас найдется немного времени рассмотреть одну из моих новых идей.

Семен Семенович, демонстрируя хорошее настроение, театрально развел руками:

- Вот так всегда: сначала залезет в кабинет, а потом спрашивает о времени. Найдется, что же делать. Только если Вы мне, Владимир Семенович, прежде честно ответите, где вы находите время для изобретения этих самых новых идей.

Конфеткин с удовольствием поддержал дружески иронический тон своего шефа:

- Не сомневаюсь, Семен Семенович, что ко всем моим новым идеям Вы относитесь с глубоким предубеждением.

- Откуда Вы это знаете?

- Интуиция.

- Где это Вы приобрели такую редкую вещь, Владимир Семенович?

- Ну, это было давно, еще в школе.

- В нашей школе интуиции не преподавали, - директор довольно хохотнул. – По моему, Владимир Семенович, Вы куда-то увиливаете от моего прямого вопроса?

- Нисколько, Семен Семенович. В нашей школе ее тоже не преподавали. Скажите, Вам не приходилось знать, где обитает племя мумбо-юмбо?

Директор озадаченно посмотрел на Конфеткина.

- Я и сейчас этого не знаю. У меня нет родственников за границей.

- Никто не гарантирован, Семен Семенович, что они там не появятся, поэтому мы в школах и изучаем географию.

- Оригинально. Я этого не подозревал.

Саня во все глаза смотрел на говорящих, и не мог решить, смеются или не смеются. Если смеются, то над кем? Герман откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Еж всем телом подался вперед, стараясь не пропустить ни слова. Конфеткин, между тем, серьезно продолжал:

- А как бы Вы поступили, Семен Семенович, если бы этот вопрос задал Вам школьный учитель?

- Чей школьный учитель?

- Ваш школьный учитель.

- Географии?

- Вот именно.

- Какой вопрос?

- К примеру, где обитает племя мумбо-юмбо?

- Ах, к примеру, - директор облегченно вздохнул. - Ну, если, к примеру, то я бы ответил, что оно находится где-то там, за границей, - и он махнул рукой в сторону окна.

- А если точнее?

Конфеткин спрашивал серьезным, напористым тоном, и до Сани, наконец, дошло, что ни в одном предложении он не собирался шутить. Директору перестало нравиться выяснение его школьных знаний, и он недовольно попытался прекратить разговор:

- Что Вы ко мне пристали, Владимир Семенович, с этим племенем, как его?

- Мумбо-юмбо, - подсказал Герман не открывая глаз.

- Вот именно. Вы сами-то знаете, где оно обитает?

Конфеткин без смущения признался:

- Представления не имею.

- Вот и вывертывайтесь сами от вопросов вашего школьного учителя.

- Мне этого не потребуется, - заключил Конфеткин с победным видом.

- Это почему же?

- Потому что если у него появилась бы такая идея, выяснить мои знания о племени мумбо-юмбо, меня бы в тот день не оказалось в классе. Это и называется интуицией!

- Полезная вещь! - директор облегченно и довольно хохотнул. - У нас пользовались шпаргалками. И все-таки, Владимир Семенович, Вы увильнули от ответа.

- Ничего подобного, Семен Семенович. Вы спрашивали: где? Я ответил - в школе. Если бы Вы спросили, как я ее приобрел, я бы ответил - методом проб и ошибок.

- Что, что? - не понял директор.

- Проб и ошибок, - повторил Конфеткин. - Знаменитый метод ядерной физики.

- Эка, куда Вас понесло! По крайней мере, нас Вы от этого освободите. В нашем доме культуры, без сомнения, вполне можно обойтись без интуиции, тем более без ядерной физики.

Герман открыл глаза, и решил направит разговор по подготовленному руслу.

- Если мне позволено будет вклиниться, - в меру скромно и вежливо начал он, - то я хотел бы заметить, что мы несколько отвлеклись от основной идеи Владимира Семеновича.

- Действительно, - поддержал Германа директор. - Надеюсь, Владимир Семенович, суть Вашей новой идеи не в поисках этого племени, как его?

- Мумбо-юмбо, - снова подсказал Герман. - Вот именно. Оставим его в покое.

Конфеткин согласился.

- Разыскивать его мы действительно пока не собираемся. Хотя, Семен Семенович, у меня возникла еще одна идея!

- Довольно, Владимир Семенович, - решительно остановил его директор. - Так мы с Вашими новыми идеями действительно доберемся до поисков родственников за границей.

- Хорошо, - согласился Конфеткин. - Разрешите представить Вам, Семен Семенович, инициативную группу нового творческого коллектива самодеятельного кино "Держись геолог" при нашем доме культуры.

- Ого! - выразил свое впечатление директор. - Замахнулись!

- Молодежь дерзает, Семен Семенович. Наше дело поддержать и направить. Руководитель коллектива и первый помощник режиссера Гришин Герман Иванович.

Директор благосклонно кивнул:

- Очень приятно, желаю успехов.

Герман вежливо наклонил голову:

- Мне тоже очень приятно. Спасибо за напутствие, постараемся оправдать.

Конфеткин продолжил представление:

- Начинающий писатель - сценарист Танеев Александр Яковлевич, оператор Саенко Эдуард Викторович.

Обменявшись вежливыми кивками, приветствиями и напутствиями, приступили к делу. Директор, не тратя лишних слов, взял быка за рога:

- Начинание полезное. А если коротко - что Вам от меня требуется?

Конфеткин резво ответил:

- Ровным счетом, ничего, Семен Семенович. Кроме Вашей подписи на рукописи товарища Танеева и на моей смете расходов.

- Действительно, немного, - язвительно констатировал Семен Семенович. - И что же вы будете делать дальше?

-Снимать художественный фильм по сценарию Танеева.

- Только этого нашему Дому и не хватало для полного счастья.

Конфетная невозмутимо наступал:

- Ничего удивительного здесь нет, Семен Семенович. Надо идти в ногу с прогрессом. Вы помните конец прошлого года?

Семен Семенович припомнил, и продолжил не менее язвительно:

- Еще бы! Только никакого прогресса я тогда не заметил, если не считать за прогресс какие-то ящики, накупленные нашим бухгалтером. У него, как всегда, горели деньги по какой-то смете. Два дня по этим ящикам приходилось пробираться к своему кабинету. Потом он их куда-то пристроил.

- Ко мне в подвал, на склад театрального реквизита, - уточнил Конфеткин.

-А зачем они вам понадобились?

- Мне нет. Это бухгалтеру понадобился мой подвал по свои ящики. В том-то и дело, Семен Семенович, что там оказался комплект оборудования для съемки любительских фильмов.

- Жулик! - убежденно констатировал директор.

- Кто жулик? - подскочил Конфеткин.

- Обещал купить софиты, - пояснил директор, не уточняя вопроса о жуликах.

- Софиты в комплект входят, - успокоил директора Конфеткин. - Только по мелочам такие деньги не растратишь.

- А как Вы обо всем этом узнали?

- Попытался передать на подотчет в экспедицию и сдать на склад те самые ящики, которые и Вам мешали, и мне были ни к чему.

Директор успокоился и расслабленно уточнил, откидываясь на спинку своего стула:

- Без моего разрешения?

- Ну почему же без разрешения, - заулыбался Конфеткин. - Я вам писал докладную об этих ящиках. Вы ее рассмотрели и наложили резолюцию, чтобы я к Вам с такими вопросами не совался и делал с ящиками, что заблагорассудится.

- И сдали?

- Не успел, при погрузке один ящик раскололся и из него вывалилась превосходная кинокамера.

- Зарубежная? - продолжал вяло интересоваться директор, отдыхая от волнений на спинке кресла.

- В том то и дело, что наша, Красногорская.

Семен Семенович решительно откинулся от спинки и занял место за столом.

- Откуда же Вы узнали, что она превосходная?

- А я ее этим летом брал с собой в творческую командировку по обмену опытом. В Крым. Прекрасно работает!

- Ну, и что же было дальше?

- Я осмотрел другие ящики, и обнаружил эту миникинофабрику.

- Ну, и ну! - Недовольно проронил директор, и никто не понял, к чему относилось недовольство. К тому ли, что обнаружено, или к тому, что не сдали на склад. - Задали вы нам хлопот со своими новыми идеями, Владимир Семенович.

- Что Вы, Семен Семенович? Идея снимать появилась несколько позже, когда я делился с Германом Ивановичем своими проблемами.

- Что же теперь делать?

- Снимать! - твердо и убежденно заключил Конфеткин.

- Кого снимать?

- Не кого, а что, Семен Семенович. Снимать фильм. Высокохудожественный. По сценарию Танеева.

Директор с сомнением покачал головой.

- Вы оптимист, Владимир Семенович. Легко оказать – снимать! Мне иногда какой-нибудь фильм и смотреть-то трудно, а Вы - снимать.

Конфеткин не собирался сдаваться.

- Трудности не так велики, Семен Семенович. Я уже во всем разобрался с Германом Ивановичем. Режиссером буду я, опыта не занимать. Сценарий есть. Его у Танеева, правда, никуда не приняли, так он его никуда и не отсылал, стеснялся. Тем лучше - не будет конкурентов. Я уже предварительно поговорил кое с кем из наших работников. Сниматься согласны все. Такой энтузиазм надо поддерживать. Семен Семенович.

- Ваше мнение, Герман Иванович? - Обратился директор к Гришину.

Герман начал медленно, как бы размышляя, но достаточно убежденно:

- Естественно, многое будет зависеть от директора фильма. Но если Вы, Семен Семенович согласитесь взять на себя общее руководство, в успехе сомневаться не придется,

- Так, - Семен Семенович благожелательно кивнул. - А в чем будет заключаться это руководство?

Конфеткин немедленно уточнил:

- В утверждении. Сметы, сценария, назначения на роли.

Еж, до того молчавший, решил, что и ему тоже пора включаться в обсуждение, и дополнил Конфеткина:

- И в получении, естественно, директорского гонорара.

Уточнение встретило всеобщее оживление и одобрительное покашливание. Директор начинал понимать выгоду новой затеи. Конфеткин пояснил:

- Фильм самодеятельный, на общественных, так сказать, началах. Но, учитывая энтузиазм, сценарий Танеева с элементами геологической экзотики, и Ваше руководство, Семен Семенович, первая премия на конкурсе нам гарантирована. А там успех, прокат...

- ...и гонорар! - закончил Семен Семенович под всеобщий одобрительный смешок, потирая руки. - Знаете, Владимир Семенович, я, кажется, начинаю верить в эту вашу новую идею. Но ведь получить первую премию нелегко?

Герман начал снимать последние сомнения:

- В прокат идут фильмы не только получившие первый приз, но и все остальные, вплоть до поощрительных. Конкурсов тоже немало, под разными девизами. Главное - быть в курсе дела.

- Но я слышал, что съемки стоят огромных денег?

- Если снимать в павильонах, - включился оператор Саенко, - и монтировать в них натуру. Летом снежные просторы, зимой – сочинские пляжи и цветники. Нас же это не лимитирует. Фильм про геологов и снимать лучше всего в поле. Такой богатой натуры, как наш Баян-аул, не найти даже в Крыму, где обычно снимается природа.

- И, кроме того, - вклинился и Еж, - по сценарию, с небольшим изменением фонограммы, фильм может быть снят сразу в нисколько вариантах: хроникально - документально - приключенчески - художественней со сценами из жизни животного мира. Можем принимать участие в конкурсах по разной тематике.

- Заманчиво, - раздумывал директор, - раньше я как-то этим вопросом не занимался. Все фильмы подразделял на три вида: плохие, хорошие и китайские. А в вашем предложении есть свежая струя. Не боги же, в конце концов, горшки лепят?

- Совершенно верно! - заключил Герман. - Горшки лепят те, у кого нет страха перед глиной. Есть предложение заслушать вкратце сценарий. А Вы, Семен Семенович, сделаете свои замечания.

Семен Семенович решился:

- Читайте, Александр Яковлевич.

Танеев извлек из портфеля объемистую рукопись, в которой на двух первых страницах были изложены краткие тезисы сценария, составление хором два дня назад, а на остальных, "для солидности", шел черновик какого-то отчета, позаимствованный из мусорной корзины машинисток экспедиции.

- С удовольствием учту все Ваши замечания. Суть проста. ОН и ОНА. ОН - молодой геолог, ОНА - экскаваторщица. ОН ее любит, ОНА в глубине его чувств, так сказать, сомневается. Все идет на фоне вскрытия огромного рудного тела полиметаллов. Индустрия, на большом экране с большой буквы. Ковка металла и чувств!

- Стройка с карьером у меня уже есть, - прервал Саню Еж, - около километра. Снял про запас. На стройки в кино сейчас большой спрос. Герман Иванович ее уже видел. Правда, там карьер на мрамор, но ведь и геологи не так уж часто ходят в кино. Я думаю, подойдет?

- Не совсем, Эдуард Викторович, - выразил сомнение Герман. - Несколько грубовато снято. Там у Вас какая-то бригада монтажников стоит у решетки и молотит по ней гаечными ключами.

- Какими ключами? - Заинтересовался директор.

- Семнадцать на двадцать четыре, - пояснил Еж, - других достать не могли.

- Вы меня не совсем правильно поняли, - продолжал выражать свои сомнения Герман. - Гаечными ключами обычно принято закручивать гайки, а не молотить по решетке. Это, так сказать, дело молотков.

- На решетке ни одной гайки не нашлось, - посетовал Еж.

- Накрутить надо было на что-нибудь.

- Не придирайтесь, Герман Иванович, - вмешался Конфеткин. - Не в гайках суть, да и не все разбираются в инструменте. Не будем акцентировать внимания на решетке, пустим панорамой.

- А ключи, должно быть, были шестнадцать на двадцать четыре, - уточнил директор. - Семнадцать на двадцать четыре ключей не бывает.

- Извиняюсь, Семен Семенович, - запротестовал Еж. - У меня дома один ключик 17 х 24 имеется. Не могу припомнить, откуда взялся и зачем, но что 17 х 24, это точно.

- Выручайте, Александр Яковлевич, - обратился директор к Танееву. - Я думаю, как писатель, вы сумеете доказать, что ключей 17 х 24 в нашей стране не выпускается.

Танеев сконфузился и засмущался:

- По правде говоря, я в таких вопросах не компетентен. С ключами, признаться, не знаком, кроме, естественно, квартирных.

-Э.., - укоризненно протянул директор. - Это, Александр Яковлевич, нехорошо, писателю мелочами пренебрегать не следует.

- Тем более в кино, - поддержал директора Конфеткин.

- Вы уж учтите это на будущее.

- Обязательно учту, Семен Семенович. Сегодня же прочитаю в энциклопедии.

- Не забудьте. Ну да ладно, продолжим.

- Итак, ОН и ОНА... , - взялся Танеев за рукопись.

- Кстати о ключах! - прервал его директор. - Не кажется ли Вам, что ОН и ОНА, это мелковато. Надо - ОН, ОНА и... бригада!

- Бригада у меня, Семен Семенович, предусмотрена, - согласился Танеев. - Это понятно, как же можно без бригады.

- Надо шире, подайте бригаду о большой буквы. Может быть даже так: Бригада, ОН и ОНА.

- Слишком большой вклад Бригады, Семен Семенович, - вмешался Герман, - может затемнить вклад индивидуальностей в развитие сюжета. Тем более, нельзя передвигать на третье место главную женскую роль, женщины таких сюжетов не переносят. Предлагаю развить бригаду, но оставить ее на третьем месте, или уравнять в правах с НИМ.

- Как Ваше мнение, Владимир Семенович? - обратился директор к Конфеткину.

- Думаю, в соображениях Германа Ивановича, если смотреть правде в глаза, есть немалая доля истины. Моя жена, например, фильмы на бригадные темы смотрит только по телевизору. Очень, говорит, пользительно, чуть посмотришь - и до утра, без всякого снотворного.

- Ну что ж, предложение Германа Ивановича принимается. Продолжайте, Александр Яковлевич.

- Итак, ОН, ОНА и Бригада, - продолжил чтение Танеев. - Бригада с большой буквы. Появляется ОН - штрих.

- Что это еще за штрих? - заинтересовался директор.

- Молодой, красивый, комсомолец.

- Это, Семен Семенович, в математике часто штрих применяется. Для обозначения того же самого, но немножко не того, - пояснил Еж.

- Понятно. Продолжайте, Александр Яковлевич.

- Он-штрих с рюкзаком прямо на стройку. Любуется. Одна машина летит на другую. Он-штрих предотвращает аварию.

- Не надо! - решительно прерывает директор.

- Не понял? - спотыкается Танеев.

- Не надо предотвращать. Под колеса пусть бросается, если это необходимо для сюжета, но авария должна быть.

- Не понял? - присоединяется к Танееву Конфеткин.

Семен Семенович откидывается на спинку своего директорского кресла, и менторским назидательным тоном внушает свое замечание:

- За что во всех газетах, по вашему, ругают вполне приличные фильмы? Либо за бесконфликтность, либо за лакировку действительности. Не будем повторять известных ошибок.

- Присоединяюсь к Вашему мнению, - соглашается Конфеткин.

- Но у меня еще будет авария! - протестует Саня.

- Пусть будет две, - предлагает Конфеткин. - Хоть у нас и грандиозная стройка, аварии тоже случаются. Разве не так?

- Бывает. Но две аварии, это тоже не типично. Слишком большой акцент на отрицательных сторонах действительности в ущерб ее положительной стороне! - продолжает протестовать Саня.

- Тоже.., правильно, - замечает директор. Он полностью вошел во вкус рецензирования. - Что же делать?

- Пусть будет две аварии, - помогает Герман выпутаться из положения, - но одна меньше другой. И Он-штрих мелкую аварию не предотвращает, хоть и пытается, а на фоне попытки знакомится с НЕЙ.

- Лучше с бригадой! – предлагает директор.

- А что? - размышляет вслух сценарист. - Это идея. Это будет даже новаторски. И на саму аварию никто не обратит серьезного внимания.

- Вот и чудненько! - вместе с директором радуются все выходу из сложного положения. - Что там дальше?

- ОН - штрих видит портрет ЕЕ, как передовика производства. ОНА начинает ему нравиться. Вечером ОНА и ОН-штрях встречаются за составление письма комсомольцам какого-то завода (уточним в процессе съемок) по поводу нехватки запчастей к экскаваторам. ОН-штрих видит ЕЕ глаза.

- Глаза у меня тоже есть, - прерывает чтение Еж. - Снял по случаю в отпуске. Большие, черные, со слезинками.

- Слезинок в сценарии нет, Эдуард Викторович, - нерешительно протестует Танеев.

- Слезинки можно убрать. А жаль. Хорошие слезинки, выразительные. Новые чулки надела, за скамейку зацепилась, и... сами понимаете, вас салам, как говорят на Кавказе. Натуральные слезы в наше время тоже немалая редкость. Может их в сценарий вставить?

- По запчастям не плачут, - поддерживает сценариста директор. - Тем более в коллективе. Слезинки надо убрать.

- Это как оказать, - не соглашается Еж, - иногда не только плакать приходится, но и рыдать, и не в коллективе, а всем коллективом. А может они от радости? - выдвигает Еж новую версию.

- Велика радость, письмо писать, - не соглашается Семен Семенович, - Тем более, по вопросам дефицита. Пока уберите, может еще пригодятся. Что дальше?

- Дальше так, - продолжает Саня. - ОН ревнует ЕЕ к Он-штрих. Снова авария. ОН, в борьбе с ревностью, спасает ЕГО-штрих.

- Неплохо закручено, - одобряет директор. Я думаю, все ясно. Чем кончается?

- ОН вынужден уехать. Он-штрих оказывается карьеристом. ОНА тоскует. ОН возвращается в грозу. ОН и ОНА целуются на фоне пожара их собственного дома.

- Грандиозно! - восхищается Семен Семенович. - Пожар собственного дома в финале, да еще с поцелуем, это действительно феноменально ново! Заодно уж признайтесь, Александр Яковлевич, что и пожаров, и аварий, на стройке было больше, чем у вас в сценарии?

- Чего не знаю, того не знаю, - скромно признается Танеев, - Я ведь на стройках не был. Мы свою руду не открыли, вскрывать нечего.

- Ну, тогда тем более! - ликует Семен Семенович. - Поздравляю с прекрасным сценарием. Съемки, Владимир Семенович, начинайте немедленно, пока у Вас не перехватили сценарий. Неплохо было бы подготовить и вариант пьесы для нашего драмкружка.

- Подумаем, Семен Семенович, - цветет Конфеткин, подсовывая на подпись титульный лист сценария и смету на организацию нового кружка и съемки фильма.

Семен Семенович ставит крупную роспись, и возвращает смету Конфеткину, а лист сценария Танееву. Герман, рассмотрев через плечо Танеева подпись, удивляется:

-"Да, Да", Семен Семенович. А подпись?

- Моя фамилия Данилов, - самодовольно улыбается директор, - две первых буквы - и резолюция, и подпись.

- Тоже оригинально! - восхищается Герман, и на какое-то неуловимое мгновенье на поверхность прорывается радость охотника, поймавшего живьем редкую птицу. Но ни директор, ни Конфеткин не успевают поймать это мгновенье, и Герман ведет свою роль до конца. - Большое спасибо Вам, Семен Семенович, за внимание, за советы.

- Желаю успехов! - провожает их до двери Семен Семенович, - Если будут какие затруднения, не стесняйтесь, заходите, держите в курсе.

- Обязательно, Семен Семенович.

За дверью кабинета Герман делает глубокий вдох, и поворачивается к Ежу.

- Ну, оператор, будет плохая запись, голову отвинчу и положу в холодильник на профилактику!

Еж не отвечает. По ковровой дорожке он стремительно рвется на выход, бережно прижимая к груди черный портфель. За ним столь же стремительно летит Саня. Всему должен быть предел. Молча, и боясь посмотреть друг на друга, они так же стремительно одеваются, Герман едва успевает за ними. Не сговариваясь, прямо из парадной клуба они бросаются в сторону от тропинки, в густой заснеженный ельник. Еж бережно ставит портфель под первой попавшейся елкой, и все валятся в глубокий снег с торжествующим ревом рухнувшей снежной лавины.

Герман был бы не Германом, если б на том и закончил свою операцию. Магнитофонная запись в полной тайне была тщательно отредактирована и снабжена дополнительными авторскими комментариями. Поселок экспедиции имел собственный радиоузел, по которому каждый вечер с семи до восьми часов передавались экспедиционные новости и выполнялись многочисленные заявки слушателей. Радиоточки были во всех домах экспедиции. В этот радиоузел и сдал Герман копию записи в комплекте с двумя другими, извлеченными Ежом из своего архива записей рассказов в "Салуне".

О существовании архива записей "Салуна" в экспедиции знали многие, и потому, когда при очередной передаче после новостей последовало приглашение послушать часть из этих записей, оно не прошло незамеченным. Программа была распределена Германом на три дня. В первые дни прошли записи действительно из архива. Герман с Ежом постарались в выборе, и на третьей заключительной передаче у репродукторов сидела вся экспедиция, вместе с чадами и домочадцами. И хохотала тоже вся экспедиция, если судить по очереди, выстроившаяся на другой день перед радиоузлом. Это были желающие пожать руку начальника радиоузла и демонстративно выразить ему сочувствие за выговор, который он получил от начальника экспедиции.

Объявить такой же выговор нашей троице не получилось. Когда они вошли в кабинет, у начальника экспедиции сидел парторг. Он и начал разговор.

- Что вы себе позволяете, молодые люди?

- Что Вы имеете в виду? – вежливо поинтересовался Герман.

- Не фиглярничайте. Я имею в виду вашу передачу по радио.

- А что Вам в ней не понравилось? Вы против инициативы масс по развитию самодеятельности? Конкурсы любительских фильмов показывают по телевидению. Победителей, а это любительские кружки, награждают ценными подарками! Мы Вас не понимаем, товарищ парторг.

Парторг побагровел.

- Кто дал Вам право, устраивать этот цирк?

Голос Германа стал жестким.

- Мы, товарищ парторг, обсуждали с Даниловым и Конфеткиным сценарий нашего будущего фильма. Фильм будет сниматься в кружке любительского кино при доме культуры. На организацию кружка и съемку фильма товарищ Данилов дал согласие, подписав смету. Там предусмотрены деньги на организацию такого самодеятельного коллектива. Мы записали эту встречу на магнитофон для того, чтобы довести до сведения всех заинтересованных в организации такого кружка и желающих участвовать в съемках фильма. В конце передачи, если Вы обратили внимание, я попросил всех заинтересованных и желающих подавать заявления, дежурной администратора гостиницы, которая любезно согласилась помочь нам. И желающих немало. Здесь, - и Герман выложил на стол пачку листов, - уже 23 заявления, а будет еще больше. Или лозунг Ленина о кино уже не актуален? И нам совершенно не понятно, за что начальник радиоузла получил выговор. Мы попросили бы Вас объяснить Ваши действия.

Парторг от такой наглости потерял голос, и захрипел:

- Вы что, издеваетесь?

- Не понял, - напористо кинул Герман.

Однако начальник экспедиции схватил ситуацию, и бросил беспрекословным тоном:

- Все. Свободны.

Чем закончилась их беседа с парторгом, истории неизвестно. Вечером Саня за чаем поинтересовался:

- Герман, ты это все заранее предусмотрел, или так получилось само собой. Я, признаться, был уверен, что в своей последней фразе в передаче ты просто пошутил.

- Сам не знаю, Саня. Когда я записывал это объявление, то оно мне просто нравилось, как хорошая логическая концовка всей передачи. А заодно проверка статистики. По статистике до 5 процентов человечества лишены чувства юмора. Потому и договорился заранее с тетей Машей, чтобы не обижать этих желающих сниматься, когда они понесут свои заявления. Но мне частенько кажется, что за плечами у меня все время вертится ангел-хранитель. Как только я собираюсь загреметь, он предусмотрительно подкладывает соломки. Кстати, заявления у тети Маши захватил на беседу Еж, и всучил их мне перед самой дверью. Что и привело мои мысли в полный порядок. Сам знаешь, там, где Еж, всегда можно ждать чудес.

Если подумать, то Герман, по-видимому, был недалек от истины.

1974 г.

Назад << . 8 . >> Вперед


Если Вы видите только один фрейм, для включения всей страницы нажмите здесь

О замеченных ошибках, предложениях и недействующих ссылках: davpro@yandex.ru
Copyright ©2007 Davydov