Скачать, zip-doc 17 kb

СОТВОРЕНИЕ МИРА

Главы. Заготовки. Отрывки

От бога мы только получаем рассудок. Будет ли он употреблен на благо или во зло, зависит от нас.
Цицерон. О природе богов.

УТРЕННИЙ МОНОЛОГ

Когда ты в одиночестве, будь сам себе толпой.
Тибулл.

Человек никогда не остается один. Он остается наедине с самим собой.
В. Демин.

Вадим проснулся поздно, часов в восемь. В номере было тепло, уютно, вставать не хотелось.

Растерев после душа сухощавое крепкое тело, сохранившее прошлогодний загар, и привычно посоветовав себе как-нибудь набраться терпения и подкачать веса гантелями, а не перекатывать их из угла в угол при уборке комнаты, Вадим включил стоящий на столик динамик и не спеша начал одеваться. Сообщение дикторши, что молодые радиосупруги Светлана и Владимир просят исполнить любимую песню, повергло его в восхищение. "Это же надо! Радиосупруги! Это тебе не шахматы по переписке!". А когда по номеру шквалом пронесся знаменитый голос Ими Сумак, он даже захохотал, настолько ясно память воспроизвела перед ним обескураженную физиономию Германа Гришина, начальника автоотряда, в котором Вадиму довелось работать после института. Герман был любителем лирический романсов и испанских, португальских и, особенно, южноамериканских народных песен, но Иму Сумак никогда не слышал, не приводилось. Пластинку с записью Сумак ему подарили автоотрядовцы на день рождения. На знаменитую руладу Сумах он испуганно икнул и убежденно заявил, что нормальный человек такие звуки может издавать только желудком. Непривычное всегда воспринимается как неестественное.

Вспомнив Германа, Вадим окончательно пришел в отличное настроение и дал себе слово разыскать Германа, во что бы то ни стало. По последним дошедшим до него сведениям тот тоже был в Свердловске или около него.

Проигрывая в памяти прошлый вечер, Вадим определенно склонялся к мнению, что был не на высоте. Но это не огорчило. Он попытался вспомнить лицо Лены и понял, что если встретит на улице, может не узнать. Осталось какое-то общее впечатление приятной красоты. Запомнились глубокие карие глаза. Волоса черные, с каштановым оттенком, и, наверное, немножко жестковатые.

В артистической среде, Демин, ты всегда чувствовал себя неуютно. Правда, попадать туда случалось не часто, но случалось. Желания продолжать такие знакомства в прежние времена у тебя не наблюдалось. Молод был, глуп, на выводы скор. А как теперь?

Однажды, когда он уже был на втором курсе института, Вадиму пришлось целый год прожить в общежитии, в десятиместной комнате. Десять железных кроватей с пружинными сетками, десять коричневых одеял со штампами института, десять тумбочек, три окна, два шкафа для одежды вплотную друг к другу, и один стол. А еще одиннадцать здоровых лбов - одиннадцатый спал на шкафах, Лешка Сидоров. Здоров был спать! Свет в комнате выключали в первом-втором часу ночи, а выдергивать вилку репродуктора, который замолкал в одиннадцать, почти всегда забывали. Репродуктор стоял на шкафах, прямо под ухом у Лешки, и в шесть часов начинал вещать. Просыпались все, кроме Лешки. Зимой в комнате было холодно, вставать неохота, но приходилось, у кого не выдерживали нервы. Вадим научился сбивать репродуктор ботинком, и, падая, он сам выдергивал вилку из розетки. Впрочем, вилка, после первого падения, осталась в розетке, оборвались провода. В расчете на меткость Вадима и в дальнейшем, вилку выбросили. Иногда Вадим попадал в Лешку, тогда репродуктор сбивал Лешка.

Десять из одиннадцати были своими, геофизиками. Одиннадцатый - Анатолий Солоницин, будущий исполнитель Андрея Рублева, и пр. и пр., будущий талантливый киноартист. В то время он не был ни киноартистом, ни просто артистом, ходил в учениках театральной студии драмтеатра, и ничего не имел, кроме койки в общежитии, потрепанного пальтишка и огромного чемодана, в котором, хранились запасы автографов известных театральных и нетеатральных личностей, переписи стихов Валерия Брюсова и сотни конвертов "первого дня". Анатолий был заядлым коллекционером, в день печати или связи, какой точно - Вадим не помнил, с утра бежал на Почтамт с десятком конвертов, ставить на них штампы. Вся горная братия коллекционирования, кроме камней, не признавала, и на увлечение Анатолия смотрела снисходительно, как на дело никчемное и никакой практической пользы не приносящее. Горняки ценили более вещественные коллекции и один из них, Эдька Саенко, при общем энтузиазме предложил начать коллективное коллекционирование этикеток от выпитых вин. Его же избрали на должность лорда-хранителя коллекции. В новый год на шестом курсе, уже в новом общежитии, коллекцией украсили целую комнату и елку. Впечатляющее было зрелище.

К начинающим артистам горняки относились снисходительно, тем более с высоты второго курса своей мужественной профессии. Однако Солоницина уважали за огромное трудолюбие и общительность. И помогали, чем могли, стипендия у театралов была, прямо скажем, мизерная. Остальным такой не хватило бы и на неделю.

Вместе с Анатолием в театральной студии училась его сестра, которая приходила к брату обязательно с какой-нибудь подружкой. Тогда у Вадима и зародилось предубеждение к артистической среде.

Любая женщина в душе немножко артистка, а театральная студия, это Олимп, куда попадают единицы из мечтающих о нем. Говорят, плох тот солдат, который не мечтает быть генералом, но с не меньшей достоверностью можно говорить, что плох и тот солдат, который сразу хочет быть генералом. К техническим специальностям это относится в первую очередь, институт для инженера - начальная школа, в которой он пытается постичь азбуку инженерной профессии. Но только практика и опыт делают из ученика специалиста. Кроме того, в технике кануло в лету время талантливых одиночек. Настоящий талант инженера - талант коллективного творчества. На театральном Олимпе свои законы. И свои таланты - таланты индивидуальности. А кому, как не женщинам, молодым женщинам и девчонкам в особенности, свойственна эта всепоглощающая страсть к индивидуальности. Поступление в театральную студию - уже признание своей, пусть еще маленькой, но индивидуальности. Это первая ступенька к пьедесталу богов, к мемориальным доскам на потемневших стенах старых общежитий, к дороге славы, где главный враг - неумолимое время. Ведь так мало времени на свою Офелию, свою Джульетту, свою Зою, Веру, Надю. А. рядом живут обыкновенные люди. Они кашляют в зале, курят в антрактах и с удовольствием пьют пиво. Маленьким начинающим индивидуальностям так приятно смотреть на них слегка свысока, чувствуя свою причастность к Великому искусству!

Вадим не любил, когда на него смотрели свысока. Он не оспаривал право этих девчонок на самолюбование, но не принял атмосферы подчеркнутой любезности, умных размышлений об Искусстве и снисходительной простоты. Ему не нравилось, когда его бесцеремонно вытаскивали из постели рано утром, в воскресенье (единственная возможность отоспаться на неделю вперед), и с преувеличенной беспечностью просили срочно научить тренькать на гитаре пору куплетов "Светит месяц", их, мол, моей подружке Нелли нужно петь в сегодняшнем спектакле. Вадим с изумлением смотрел на Нелли, расцвеченную под абрикосовое дерево, снимал со стены гитару, молча вручал девушке, по захвату грифа определял степень ее невежества, советовал петь песенку под патефон, и, с удовольствием выслушав взрыв наигранного возмущения, бесцеремонно заваливался досыпать.

На третьем курсе в числе многочисленной группы студенческой братии Вадиму довелось участвовать статистом на съемках кинофильма на Свердловской киностудии. 50 рублей за день, 10% стипендии, были существенной подмогой. Снималась сцена в рабочей столовой, участвовали Леонид Харитонов, Кочетков и артистка из числа молодых и начинающих. Помощники режиссера размахивали голубыми дымокурами для создания глубины кадра, режиссер кричал - "Назрело", хлопала хлопушка, и Харитонов рвался без очереди к раздатке, добывая еду для Кочеткова и артистки. Десять-двенадцать дублей каждой минутной сцены, переполненный кислыми щами желудок (попробуйте сами все дубли орудовать ложкой), а больше всего - веселые рассказы взмокшего от пота Харитонова и хмурый вид усталого Кочеткова в комнате для отдыха в перерывах между сценами, внушили Вадиму некоторое уважение к труду артиста, хотя он продолжал считать, что столовую стоило снимать в столовой, меньше расходов. В начинающей артистке он снова подметил знакомые нотки самолюбивого тщеславия и немедленно потерял к ней всякий интерес, даже не запомнил фамилии.

Вадим закинул руки за голову и улыбнулся своим мыслям. Жизнь холостяка с годами выработала привычку беседовать с самим собой, от третьего лица. Тот, третий, был неплохим другом, немножко ехидным, немножко въедливым, иногда беспощадно прямым, резким и чересчур откровенным, но имел одно бесценное свойство - ему можно было безнаказанно и в нужный момент закрыть рот, обдумать все самому, а потом пригласить на повторную беседу и разнести в пух и прах. Или дружелюбно признать свои грехи и пообещать исправиться. В таких случаях тот, третий, всегда верил, лишних обличений не производил, уточняющих вопросов не задавал, ему и так все было известно, и сразу приступал к обсуждению методов очищения души, а бывало, и тела.

- Друг мой, сегодня ты, кажется, прекрасно себя чувствуешь? Просто отлично. Ты ли это?

- Странный вопрос. А кто же, если не я? Дух святой?

- Может быть и дух. Не святой, конечно. Святости тебе всегда немножко не хватало. Но мне почему-то показалось, что здесь ты не тот Вадим, каким был в Приморске. Какой-то другой. Может быть, таким ты был в Свердловске?

- Поздравляю! Очень интересная мысль.

- А почему бы и нет? В своем логическом завершении она будет выглядеть так. Ты уехал отсюда студентом, проще говоря, разгильдяем…

- Благодарю Вас.

- Пожалуйста. В другом месте, в Казахстане, ты был инженером-геофизиком.

- Целых два года! Кстати, неплохим. А потом в Приморске, был инженером-конструктором, старшим инженером, ведущим инженером тематического отдела, Главным инженером ОГК, и, наконец, Главным конструктором завода! Как выглядит?

- Очень внушительно. Ты забыл еще начальника лаборатории. Только не по делу перечисляешь регалии. Мы вроде бы говорим несколько о другом явлении. Так вот, продолжаю свою идею. Ты приехал в Свердловск и здесь начинаешь с того, на чем остановился двенадцать лет назад. Ты снова стал студентом?

- Ты хотел сказать, разгильдяем?

- Не приписывайте мне лишнего, друг мой. Ты, конечно, уже не тот студент, но... Не кажется ли тебе, что ты снова хочешь им быть? Что случилось, Вадим? Вернулись прежние мысли, настроения, желания?

- Может быть и так. Это как два варианта книги. Писатель писал, писал, а потом вернулся на главу номер двадцать три, полистал написанное, и решил с двадцать четвертой главы написать все иначе. Новый вариант.

- Но первый-то вариант твой писатель не забыл! И наш герой, даже если он очень захочет быть тем самым, каким вышел из двадцать третьей главы, не сможет быть им. Почти тот, но все-таки чем-то не тот! Он уже не будет совершать ошибок, какие натворил в первом варианте, будет стремиться жить в старом времени, но... с новым опытом. Под матрас его не сунешь, я имею в виду опыт, а не нашего героя. Нет, друг мой, пожалуй, твое сравнение с книгой несколько неудачно. Слабовато... Слишком сухо. Здесь кроется что-то другое. Но что? Почему мы так стремимся вернуться на поле нашего детства, в город нашей розовой молодости?.. Всегда стремимся... Почему?

- Хорошая была мысль, да куда то увильнула?

- И все-таки начал я правильно, повторим. Итак, возвращаясь на старое место, мы пытаемся...

- Нет, не пытаемся.

- Мы стремимся...

- Нет, не стремимся.

- Мы чувствуем себя...

- Ближе, но все равно что-то не то.

- Помолчи, друг мой. Главное здесь все-таки настрой, настроение. Обстановка, воспоминания... приглушают позднейшие напластования (именно, приглушают, а не перечеркивают) и возвращают прежний душевный настрой!

- Во дал прикурить! Теперь бы еще конспекты в зубы, и в институт.

- А что? И побежал бы! На недельку, не больше, Потом бы окис. Скис? Скис! А почему? А потому что повторение старого опыта для нормального человека интереса не представляет.

- Минутку, уважаемый Логик, разрешите остановиться на частностях. Что же, Ваш моральный настрой пришел, так сказать, расположился и собирается крутить мне мозги? Как долго?

- Сложный вопрос. Зависит от характера, настроения, обстановки. Например, желание наверстать упущенное очень благоприятствует сохранению настроя.

- Разрешите принять как совет, если подвернется такая возможность?

- А может, ты сам ищешь такие возможности? Ложный путь, друг мой! Жизненный опыт (он уже накоплен, всегда при тебе, и ничего с ним не поделаешь) поставит тебя к стенке и расстреляет в упор. Потому как если упущенные возможности начнешь наверстывать с учетом своего последующего опыта, душевный настрой... улетучится. Как дым, как утренний туман. К тому же возможности, упущенные они или не упущенные, относятся к материальной стороне дела, а она одинакова, что в Свердловске, что в Приморске, и отношения к душевному настрою не имеют. Так?

- Так. Выходит, прежний настрой - явление временное?

- Безусловно!

- Жаль... Значит, ни в детство, ни в юность вернуться надолго нельзя?

- Объективная реальность, друг мой. Иначе бы никто из нас не захотел лезть в Главные конструкторы.

- Грубо, Старик!

- Возможно, и грубо. Но это так, к слову, чтобы ты реже перечислял свои регалии. Особенно, когда ценность их в твоих же собственных глазах начинает падать, и ты пытаешься их начищать. Разве на так?

- По моему, ты не закончил свою главную мысль?

- Уходишь от разговора. Один из твоих довольно распространенных приемов. А мысль моя, Вадим, уже закончена. Ты ее сам закончил. Душевный настрой старого доброго времени явление приятное, но временное, и не надо пытаться его подрумянивать. Вот поэтому, друг май, если на свое вчерашнее романтическое знакомство ты смотришь с легким сожалением о его мимолетности, но не собираешься раздувать кадило, то все правильно и ты поступаешь, как настоящий мужчина!

- Благодарю Вас!

- Все идет, как положено, Демин. Ох, если бы это было лет пятнадцать назад! Тут бы ты развернулся, я тебя знаю. Глаз горит, из-под копыт искры, нос по ветру! Океан энтузиазма и ни крупицы здравого смысла.

- Зато теперь все наоборот: океан здравого смысла и ни крупицы энтузиазма.

- В там то и дело, друг мой, что я тоже так думал, но вчера у меня на этот счет появились глубокие сомнения. Потому и завел сей разговор. Уверенных гарантий на твою душу, откровенно говоря, у меня никогда не было. Тебе все время чего-то не хватает, особенно в последнее время.

- Это верно, Старик. Но чего?

- Может быть, хорошего друга и неуемней фантазии? Того, что в те времена было в избытке?

- Эдьку бы сюда. Саенко. Ох, и заварили бы мы с ним кашу!

- Это верно. Он на тебя всегда действовал вроде катализатора.

- И за фантазией, когда рядом Эдька, далеко ходить не приходилось. Помнишь, как на третьем курсе мне ребята чуть памятник не поставили? Гранита подходящего не нашлось. А что, разве не заслужил?

- Скромность украшает человека!

- Иди к черту, Старик. Это была отличное время!

Вспомнив Эдьку, Вадим даже закрыл глаза от удовольствия, которое получил от жизни. Удовольствия встретиться, знать, быть другом такого человека, как Эдуард Саенко. Личность всеобщего любимца курса на всем протяжении его институтской деятельности была окутана тайнами и легендами, и рассказать о ней так же просто, как сам Эдька излагал в автобиографии, было бы профанацией замечательных событий, непрерывно и в большом количестве все время совершавшихся вокруг Эдьки. Сухие факты, излагаемые Саенко на бумаге по общепринятому образцу, столь явно расходились с действительностью, что приводить их значило не больше, чем терять время даром. Вспоминая Эдуарда, Вадим всегда вспоминал живые, отдельные и бессвязные, но именно живые полнотой памяти случаи их студенческий и полевой жизни. И хотя порой они тоже походили на легенды и красивые сказки из чудесной прошлой жизни, тем не менее, это была правда, и только по этим отрывочным воспоминаниям и можно было представить себе настоящего Эдьку.

Назад << . 7 . >> Вперед


Если Вы видите только один фрейм, для включения всей страницы нажмите здесь

О замеченных ошибках, предложениях и недействующих ссылках: davpro@yandex.ru
Copyright ©2007 Davydov