Скачать, zip-doc 22 kb

СОТВОРЕНИЕ МИРА

Главы. Заготовки. Отрывки

От бога мы только получаем рассудок. Будет ли он употреблен на благо или во зло, зависит от нас.
Цицерон. О природе богов.

СТАРЫЙ ДОМ

Есть две точки зрения на каждый вопрос: неправильная и моя.
Оскар Левант.

Большинство глупостей совершают умные люди. Хорошо, если не очень часто.
Е. Хохлов.

К своему уходу из семьи Хохловых Лена отнеслась как-то чересчур спокойно. Подружкам по консерватории, которых в городе оставалось все меньше и меньше, она шутливо говорила, что "сходила в турпоход, да место не понравилось".

Отец на свадьбе не был, хотя и знал о столь важном событии. Он приехал месяца через два после свадьбы, познакомился с родителями Евгения, но своего мнения о семье Хохловых Лене не высказал. Бывал он у Хохловых очень редко, не чаще раза в месяц, больше по долгу вежливости, и с Леной держался осторожно, старательно обходя в разговорах острые углы. На приглашения приезжать чаще отговаривался расстоянием.

Лена до того памятного дня, когда Евгений появился у нее с корзиной цветов, не была знакома с его родителями и не представляла даже, где они живут, не было повода поинтересоваться. Сам Евгений о своей жизни и семье не распространялся. В тот день она была несколько удивлена, когда Евгений поймав такси спокойно сообщил шоферу свой адрес: Шарташ, улица Художников. Для Лены, коренной свердловчанки, Шарташ был известен как загородный поселок, около озера, куда можно было летом поехать загорать. В принципе, так оно и было, только скорее это был пригород, куда ходил трамвай, так как не так уж мало народу жило в этом пригороде и работало в городе.

Такси пропетляло какой-то многоповоротной дорогой, знакомой только самому шоферу, и выехало в начало довольно широкой улицы, сплошь заставленной заборами, прочно тесанными из широченнейших сосновых досок, но, тем не менее, не потемневших от времени, а все как один выкрашенных темно-коричневой краской. По однотипным калиткам и воротам можно было сделать вывод, что вся улица построена в послереволюционный период, и может быть даже не так давно, не позднее, чем перед войной, уж очень типовым был проект. Заборы были высокие и домов за заборами не видно, даже тогда, когда они вылезли из машины у одной из типовых калиток.

Улица была чистой. По краю улицы, рядом с заборами, проложены неширокие асфальтовые дорожки. Центр улицы замощен хорошо подобранным булыжником с ровными скатами на обе стороны, где между тротуаром и мостовой проложены чистые и аккуратные стоки. Хотя высота заборов и напоминала о кондовой Руси, улица явно этому противоречила.

В довершение ко всему калитка, к которой они подъехали, вместо дверной ручки имела огромное медное кольцо, висящее на проходящей через дверь оси щеколды. Такие кольца Лена встречала только в местных уральских краеведческих музеях как обязательная достопримечательность купеческого быта. Кольцо было древнее, потемневшее от солнца и дождей, до блеска отполированное в нижней части, за которую и взялся Евгений, открывая калитку.

Щеколда звякнула, калитка распахнулась, и перед Леной как в сказке открылась выложенная среди кустов роз и жасмина красная кирпичная дорожка с крупнозернистым песком выветрелого гранита по краям, ведущая к двухэтажному деревянному "царскому" дворцу карманных размеров, с широкой верандой по первому этажу по обоим краям деревянного крыльца с шатровой декоративной крышей.

Вокруг дворца раскинулся довольно обширный сад, с яблонями, сливами, крыжовником, смородиной, и чем-то еще, чего Лена охватить одним взглядом не могла, да и не старалась, так как фрукты и ягоды чаще видела в магазине и на базаре, а их естественный вид на кустах и деревьях представляла больше теоретически, из школьного курса ботаники. Раскинувшаяся перед ней картина ошарашила ее довольно значительно, до такой степени, что она, рассчитывающая увидеть деревенскую хибарку в три окна с амбаром и курятником, удивленно застыла перед калиткой, не решаясь переступить приступок, и непроизвольно спросила у Евгения:

- Что это?

Евгений остался доволен произведенным впечатлением, подал ей руку, и, проводя внутрь, небрежно бросил:

- Берлога моих предков. Коттедж.

Лена, не решаясь двигаться дальше без Евгения, подождала, когда он закроет калитку, осматриваясь более внимательно и отмечая такие частности, как покрытую тем же красным кирпичом дорожку от двухстворчатых ворот рядом с калиткой, уходящую вглубь сада, со свежими отпечатками мелкого протектора на выбоине у ворот, заполненной красной крошкой в глинистом растворе, раскинутый по саду водопроводный резиновый шланг с медный наконечником вроде пожарного, только поменьше, и прочие мелкие особенности, явно свидетельствующие, что коттедж обжит давно и надолго. Когда Евгений остановился у нее за спиной, молча ожидая окончания осмотра, она спросила, почти уверенная в ответе:

- Вы здесь постоянно живете?

- Да. Родители не хотят менять место, хотя у них и есть возможность.

- Где они работают?

- Отец в издательстве. Он художник - гравер. Мама директор универмага. Пойдем, они сейчас оба должны быть дома.

- Вот это да! И ты у них единственный сыночек, как я у отца?

- Да.

Настоящие размеры коттеджа начались чувствоваться на крылечке, которое, как и боковые веранды, было застеклено со всех сторон, имело двустворчатую дверь, а по размерам не уступало небольшой комнате. Внутри на полу был расстелен круглый ковер ручной работы, из тех, что называют домоткаными, и стоял шкафчик для обуви из темного полированного дерева с двумя полками, верхняя из которых полностью заставлена комнатными тапками различных фасонов и размеров, которых на первый взгляд было не меньше двух десятков, и все они выглядели достаточно новыми и чистыми.

Следуя за Евгением, Лена заменила туфли тапочками, подходящие по размеру подобрал Женя, и прошла в следующую комнату, которая оказалась прихожей. По краям комнаты были расставлены вперемежку стулья, стоячие вешалки различных сортов и размеров, но все под старину, из дерева либо из бронзы, и несколько зеркал с подзеркальными столиками, на которых можно было найти все, от расчески для усов до губной помады. Принимая, или больше делая вид, что принимает все, как должное, Лена повертелась у зеркала и даже попробовала пару сортов губной помады. Такая подчеркнутая забота о гостях переставала ей нравиться.

- У вас, Женя, по-видимому, каждый день кто-нибудь бывает?

Евгений, кажется, начинал понимать ее настроение и ответил извиняющимся тоном:

- Это все мама. У папы частенько бывают гости, приезжают отдыхать друзья, и мама считает, что так удобнее и для нее, и для гостей. Постоянную домработницу сейчас найти трудно, вот мама и хочет, чтобы на случай непрошенных или нежданных гостей все было готово. У нас даже две комнаты для гостей, где тоже все готово, приезжай, располагайся.

- Сколько же здесь комнат, в этом коттедже?

- Не считая подсобок, чуланов и кухни - восемь. Старый дом, построен нашим дедом до войны, кажется в тридцать пятом году. Он тоже был художник. Да тут все дома художниками построены, они же и проект коттеджей разработали. Первый этаж типовой, вместе с подвалом, а второй индивидуальный, каждый под свой вкус. У них там, на втором этаже рабочие павильоны и кабинеты. Ты еще увидишь, отец обязательно будет тебя писать. Он всех своих, маминых и моих знакомых переписал, и каждый новый человек для него, как открытие.

- Ты говорил, что он гравер?

- В основном. Гравюры его специализация. А так он за все берется, когда настроение есть. Портреты пишет за два-три дня. Манера, конечно, не Боровиковского, но многим нравится.

Дальше шли широкий коридор и просторная гостиная, вся в коврах и старинном оружии, которым были увешаны ковры на стенах. На полу гостиной лежал огромный красный синтетический ковер. Широкими окнами, во всю стену, гостиная выходила на веранду. У боковых стен стояли кушетки и маленькие, типа журнальных, столики, около которых стояло по два глубоких кресла, обитых красным бархатом. В одном из кресел сидел довольно грузный мужчина, лет под пятьдесят, с совершенно седой шевелюрой а ля Эйнштейн, но не столь пышной, и с большими залысинами по краям высокого лба. В просторной светло-серой рубашке навыпуск из какой-то плотной материи, с открытой сухой и жилистой шеей, с засученными рукавами, открывающими крепкие руки, он выглядел весьма внушительно и в то же время не у места в этой гостиной, куда сам он, казалось, попал случайно и чувствует себя здесь не очень уютно. Евгений как-то смущенно, почти боком подошел к столику и обратился к мужчине:

- Папа, познакомьтесь, это Лена.

Мужчина медленно поднялся с кресла, прищуренным оценивающим взглядом цыгана-барышника осматривая Лену с головы до ног, пока она подходила к креслу, и, протягивая руку, прогудел неожиданно глубоким басом для его небольшого роста:

- Много наслышан о Вас, рад увидеть поближе. Павел Петрович. Фамилия та же, что и у Евгения, если он успел Вам ее сообщить.

Хотя его оценивающий взгляд и покоробил Лену, добродушный бас здорового и уверенного в своих силах человека примирил ее с обладателем взгляда, и как бы заключая пакт о сотрудничестве понравившихся друг другу людей, она вложила свою маленькую ручку в широкую ладонь лопатой и произнесла спокойно и дружелюбно:

- О Вас мне Женя рассказал совсем немного, только сегодня, жаль, что не сделал этого раньше. Я думаю, что мы будем друзьями.

Павел Петрович образованно потряс ее руку и загудел:

- Всенепременно. Музыка и живопись на протяжении человеческой истории всегда были друзьями и поддерживали друг друга. Я думаю, что у нас найдется, о чем поговорить с Вами вместо политики, к которой имеют слабость мои домочадцы. За исключением меня.

Лена прищурилась:

- И Женя тоже?

- Очень даже усердствует. А почему это Вас удивило?

- За все время нашего знакомства я от него ни разу не слышала ни слова о политике.

Теперь удивился Павел Петрович:

- Не может быть!

- Уверяю Вас.

Павел Петрович довольно засмеялся:

- Хлюст. Как там у Райкина, кажется, "Ну вылитый я в молодости". Знает, o чем с Вашим братом толковать можно, а о чем следует и погодить. Будите у нас жить, он Вам надоест со своей политикой.

За спиной Лены раздался спокойный, певучий и властный голос:

- С чего бы это наш отец разговорился?

Павел Петрович сразу как-то сник, по лицу пробежала неуловимая тень, смывающая улыбку, и он снова превратился в человека, лишнего в этой шикарной гостиной. Лена обернулась. К ним подходила невысокая, в меру полная, еще очень красивая женщина в строгом светло-сером, английского покроя костюме. Ей можно было бы дать лет тридцать пять, больше нельзя было бы предположить, но, зная по женской интуиции, что в таком возрасте к виду нужно набавлять еще лет пять на фактический возраст, Лена поняла, что это мать Евгения, и подумала, что с матерью ей, пожалуй, не повезло. Слишком красива и слишком молодо выглядит.

Это действительно оказалась мать Евгения Зинаида Дмитриевна. Всего дальнейшего разговора Лена не запомнила, в этом и не было необходимости. Главное - впечатление от разговора, которое, в общем, подтвердило и первое впечатление от облика женщины, и первое впечатление от ее голоса. Она и оказалась настоящей хозяйкой большого дома, хозяйкой властной, не терпящей никаких возражений, имеющей невысокое мнение о деловых способностях, как мужа, так и сына, и считающей себя единственной хранительницей домашнего очага и создателем благополучия в нем. Может быть, и даже, скорее всего, так оно и было, позднее Лена в этом убедилась, но столь подчеркнутое сознание своей роли и своего значения конечно не могло понравиться Лене, воспитанной совсем в другой обстановке, в обстановке взаимного уважения, и в большей степени уважения семейного вклада друг друга, чем своего собственного. Истоки такой ситуации выяснились позднее, в беседах с Павлом Петровичем, когда они стали большими друзьями, в беседах на "чердаке", как Павел Петрович называл свои владения на втором этаже.

На "чердаке" были три комнаты, одна из них большая с окнами на юг, где и располагался "павильон" художника. Комната эта, как и полагается павильону, была достаточно захламлена и заставлена случайными вещами в такой мере, чтобы можно было туда никого не пускать для наведения порядка, так как это немедленно может привести к беспорядку в творческих планах самого Павла Петровича. Это было место, куда Павел Петрович мог сбегать от домашних гроз, хотя и не частых, но весьма сокрушительных. Раз в неделю здесь появлялась женщина, которая на правах приходящей домработницы наводила порядок в комнатах, внизу - ежедневно, а наверху в остальных двух комнатах по молчаливому соглашению с Павлом Петровичем - через день. В павильоне она наводила порядок только в присутствии самого Павла Петровича, причем он указывал ей, что пора выбрасывать, что еще можно протирать мокрой тряпкой, а что обмахивать мягкой щеткой, и так далее и тому подобное. Основная работа по уборке павильона сводилась к вытряхиванию и чистке многочисленных пепельниц, лежащих, стоящих и висящих в самых различных углах этого обширного помещения, причем под пепельницу приспосабливались самые различнейшие предметы, в нужный момент подвертывающиеся под руку.

Две других комнатки были небольшими и приспособлены под кабинет и библиотеку Павла Петровича, но названия не отражали существа их назначения. В кабинете стоял довольно старый кожаный диван, шкаф, стол и несколько кресел. На диване Павел Петрович любил поспать, когда не было настроения работать, в шкафу хранились пледы в соседстве с парой подушек и парой рабочих халатов, в столе он и сам не знал, что у него хранилось, Кресла разных эпох и разных стилей он использовал вроде реквизита при писании портретов, причем кресло под человека подбиралось очень тщательно и долго. Бывали случаи, что из имеющихся кресел Павла Петровича не удовлетворяло ни одно, тогда он извиняющимся басом гудел, что не может работать, не может создавать халтуру, и что вообще его набор инвентаря обветшал, устарел и давно пора его пополнить, после чего вместе с натурой удалялся на поиски нужного колорита. Из походов возвращался всегда навеселе, в обнимку с очередным реквизитным стулом, на первый взгляд ничем не отличавшимся от имеющихся. Однако когда однажды Зинаида Дмитриевна попыталась было отстоять это мнение, Павел Петрович прочитал ей небольшую лекцию, примерно на час с четвертью, чем в художественном смысле отличается вновь приобретенный стул от имеющихся, после чего они с неделю не разговаривали, и Павлу Петровичу вместе с Евгением эту неделю пришлось питаться в столовой. По истечении карантина домашние обеды были разрешены при условии, чтобы никаких лекций на стульные темы больше не произносилось, и чтоб стульев из этой коллекции в нижних этажах не появлялось. Покупать их и приобретать различными законными способами Павлу Петровичу не возбранялось. Что касается библиотеки, то в комнате наверху хранился отсев, который Зинаида Дмитриевна не желала видеть в специальных книжных отсеках, стенках, шкафах и полках, имеющихся внизу.

Лене с Евгением была выделена светлая комната внизу, но Лена любила приходить отдыхать наверх, в павильон, где поставила себе постоянное глубокое кресло в одном углу, предварительно расчистив, с согласия Павла Петровича, этот угол от мусора. Павел Петрович работал дома, и, работая, напевал какие-нибудь песенки и романсы, обычно незнакомые Лене, либо говорил. Говорить он мог обо всем, всегда интересно, хотя не всегда, может быть, с должной степенью эрудиции. Лена однажды сказала ему об этом, на что он спокойно заметил:

- Видишь ли, Лена, если ты хочешь знать по какому-либо вопросу мнение специалиста, то лучше и спроси специалиста, или найди по данному вопросу какую-нибудь книгу, на обложке которой мелким шрифтом напечатано, что она допущена в качестве учебного пособия для университетов, институтов или техникумов. Это будет и официальная, и наиболее правильная точка зрения по интересующему тебя вопросу. По крайней мере, в нашей стране на текущий момент.

Но, кроме того, по любому вопросу на общем официальном уровне существуют еще миллионы индивидуальных точек зрения индивидуальных людей. Назовем их кочками зрения. В вопросах юриспруденции, искусства, философии, морали и в сотнях других вопросов, не относящихся к точным наукам, где все проверяется математикой и расчетом, официальная точка зрения есть не что иное, как мнение большинства, со сдвигом в сторону прогресса. По крайней мере, так принято считать. Но значение индивидуальных кочек зрения вовсе не теряется, больше того, без их существования не может быть выработана и самая правильная, официальная на сегодняшний день позиция. Усекаешь?

- Нет.

- Что тут непонятного?

- Во-первых, что за сдвиг в сторону прогресса?

- О, сложный вопрос! Но постараюсь разъяснить. Возьмемся за дело в историческом аспекте. Не возражаешь?

- Трудно возражать, не зная, о чем пойдет речь.

- Ну да, это верно. Значит так. Проведем мысленный эксперимент с портретами. Возьмем портреты, и из каждого века, начиная, скажем, с пятнадцатого, по два портрета, из первой и из второй половины века. Портреты одной страны, скажем Италии. И народ этой же страны, скажем сто человек, любых, произвольно выбранных, допустим, из восемнадцатого века. Портреты расположим в один ряд. Их будет, если считать с пятнадцатого века, двенадцать штук. А народ будем брать так. Натянем ленточку на какой-нибудь улице Рима, и кто ленточку перейдет, того будем брать, подводить к галерее наших портретов, и предлагать ему выбрать для семьи, для дома, для домашней коллекции один портрет. Пардон, портреты каждого века берем в галерею не лучшие, лучшие портреты все знают, а типовые для манеры письма данного полувека. Устраивает?

- Допустим.

- Ну и как? Может итальянец восемнадцатого века взять домой портрет в манере Пикассо.

- Никогда.

- Ошибаешься. Один из сотни может и взять. Но, по-видимому, не больше. Большинство заявок придется на картины того периода, какого периода и люди. А в целом получится, как говорят математики, нормальное распределение Гаусса. Кривая распределения заявок по картинам будет иметь вид разрезанного колокола; чем дальше от того периода, из которого пришли люди, тем меньше спрос. Это говорит о том, что официально признанная правильной манера письма портретов в данном периоде - точка зрения большинства. Но...!

Павел Петрович пошарил в широких карманах своей рабочей куртки, достал огромную трубку, все его личные вещи по размерам были больше средне-принятых, набил ее табаком из ящика, размером в небольшой чемоданчик, задымил, и с удовольствием продолжил.

- Но если бы это было законом, тогда не было бы движения вперед. Значит, закон не полон? Тогда проведем другой эксперимент. Пригласим в галерею сто человек из этого же века, но имеющих художественное образование и занимающихся каким-либо видом живописи. Различать не будем, портретисты, баталисты, маринисты, пейзажисты. Художники, в общем. И предложим выбрать по картине им. И вот тут наша кривая окажется несимметричной, она будет уже не кривой Гаусса, а кривой Пуассона, как говорят те же математики. Причем, если художники восемнадцатого века, то спрос относительно максимума окажется сдвинут в девятнадцатый век, а это тебе не просто фунт изюму, а целый мешок!

- Так тоже математики говорят? - Засмеялась Жена. - Откуда Вы их, Павел Петрович, знаете, эти законы Гаусса и Пуассона?

- Иллюстрировал в прошлом году книгу "Занимательная физика", вот мне автор и растолковывал эти законы и их применений. Как видишь, пригодилось. Но я не закончил. Как ты думаешь, почему большинство художников выбрало девятнадцатый век? Проведем третий эксперимент. Снова пропустим через галерею сто человек, не художников, а тех, что себе один портрет уже выбрали. И попросим выбрать себе по второму портрету. И вот тут мы обнаружим, что вторые портреты, точнее спрос на них, тоже сдвинут от максимума в девятнадцатый век. Много ли, мало ли, точно не окажу, но сдвинут. Тоже закон Пуассона. А художники, они ведь художники, и в своем деле специалисты. Хоть помалу, но талант имеют, а также интуицию, и вот этой интуицией они и чуют, куда идет сдвиг потребностей, результатом коих и является спрос. Это я и называю сдвигом на прогресс. Доходит?

- Доходит. Но выходит, что развитие живописи не что иное, как развитие спроса на живопись?

Павел Петрович довольно крякнул.

- Не от избытка умственных способностей на утюг плюют. Проверяют, нагрелся ли. Потребность? Потребность. Вот и появился утюг с терморегулятором. Все равно продолжают плевать, потому как не видно, нагрелся ли. Появился с лампочкой. Пока греется, лампочка горит, нагрелся - погасла. Но лампочка погасла - еще не значит, что утюг нагрелся. Может, он просто перегорел, или из розетки вилка вышла, контакт пропал. А вон Зина с какой-то барахолки утюжище притащила, с термометром. На него плюете?

- Нет.

- Незачем, правильно. Все видно, все на месте, еще ни разу не надул. Вот тебе потребность и ее удовлетворение. Только в живописи, как в искусстве в целом, не может быть полного удовлетворения, достигнутое только воспитывает наш вкус и толкает вперед, дальше. А корень развития - потребность, это ты правильно подметила.

- Может быть и правильно, но как-то принижает роль создателей, творцов искусства.

- Ты хотела сказать, произведений искусства?

- Нет, я в целом о течении, сфере искусства.

- Хочешь понять общее, не разбираясь в частностях? - Павел Петрович возмущенно засопел трубкой. - Тебе не удастся, ты еще не сформировала отношение к этим частностям. А они вполне конкретны. Есть потребность, есть люди, способные удовлетворить эту потребность, получить за ее удовлетворение вполне реальные деньги для удовлетворения своих собственных потребностей, и так далее и так далее. Это закон, в том числе и для искусства, и для людей искусства. Чтобы не говорить отвлеченно, давай говорить о живописи и о художниках, здесь у меня будет больше аргументов из жизни, а они оживляют диалог. Так вот, лично я делаю гравюры только потому, что на них есть потребность, и вольно ли, невольно ли, интуитивно ли, или основываясь на стоимости моих гравюр при распродажах на выставках, но я учитываю этот самый спрос, потребность, Моя деятельность направлена на удовлетворение потребности. Для любого художника это так, так было и так будет.

- А творчество?

- Это и есть мое творчество. Моя возможность увидеть потребность, различить ее среди сотен других, увидеть все ее стороны и особенности. Понять корни, и выполнить наилучшим образом, используя свой опыт, свои знания, свою технику дела.

- И лично своего Вы не привносите ничего? Ни своих мыслей, ни своих стремлений, ни своего вкуса, ни своих лозунгов?

- Если делаешь хорошо знакомое тебе дело, дело, которому тебя учили и которому ты хочешь посвятить свою жизнь, независимо от того, какое это дело, конструирование ли самолетов или живопись, ты в свое дело всегда вкладываешь свои мысли, свои стремления, свои идеи, свой вкус, свои лозунги, и от твоего мастерства зависит твой успех, будь то самолет или гравюра. И если ты по настоящему любишь свое дело и по настоящему отдаешь ему свою жизнь, дело рук твоих люди всегда отличат от сотен и тысяч дел других людей, как всегда отличат самолет Туполева от самолета Антонова, Гогена от Сезанна, Льва Толстого от Алексея Толстого, даже если на самолетах, картинах, книгах не будет фамилий авторов. Это и есть творчество, оно в своей основе едино везде, корнем является удовлетворение потребностей, средствами - индивидуальное мастерство, опыт, знания и интуиция исполнителя.

- Ваши утверждения, Павел Петрович, не понравятся многим работникам искусства, даже из ваших знакомых художников.

- Они и не нравятся, но мне до них дела нет. Мы с Вами, кажется, далеко отошли от нашей исходной точки беседы?

- Я ее и не помню.

- Ну, как же! Речь шла об индивидуальных кочках зрения. Так вот, никогда не надо скрывать своего мнения и никогда не надо бояться, что оно будет неверным по тому, или иному вопросу. Во-первых, если каждый человек по любому вопросу имел бы только официальное, правильное мнение большинства, то исчезли бы кривые Гаусса, и, что самое главное, кривые Пуассона. И прогресс неминуемо бы остановился, как и случается, когда в какой-либо области науки и техники, а также искусства, медицины, юриспруденции, богословия, геологии и прочих точных наук появляется слишком крупный авторитет. Пока Авторитет сам находится впереди максимума Гаусса, он объективно, хочет того или не хочет, содействует прогрессу, а, следовательно, завоевывает авторитет и признание. Но не дай бог к авторитету и признанию добавить власть, особенно, если прогресс очень быстро настигнет наш Авторитет и этот самый Авторитет окажется за максимумом Гаусса с другой стороны, в прошлом веке, но с властью в руках. Тут берегись! Тут наш Авторитет может самым элементарным образом сграбастать максимум и подмять его под себя. Ведь максимум - мнение людей, мнение большинства, а мнение большинства, если оно не стоит на твердой основе, типа дважды два четыре, может воспитываться или вдалбливаться. Классический пример тому - богословие.

Во-вторых, если бы все люди по какому либо вопросу, не типа дважды два, а несколько посложнее, типа богословия, имели бы единое мнение, то как определить, правильное ли оно?

- Не определить.

- Вот и получается, что свое мнение нужно не только иметь, но и высказывать, и не бояться. Иначе что?

- Что?

- Вот именно, что? А то, что такой индивидуум объективно становится песчинкой, пусть маленькой, но песчинкой на пути прогресса. Сиречь: дурак не тот, кто ошибается, а тот, кто боится ошибаться!

И для убедительности поставив фразе точку своей погасшей трубкой, Павел Петрович принялся ее выбивать в очередную подвернувшуюся пепельницу.

Назад << . 11 . >> Вперед


Если Вы видите только один фрейм, для включения всей страницы нажмите здесь

О замеченных ошибках, предложениях и недействующих ссылках: davpro@yandex.ru
Copyright ©2007 Davydov